Психоаналитик. Частная практика в Санкт-Петербурге,
Ориентирован Новой Лакановской Школой (NLS).
Работаю с проблемами в отношениях.
Голубая обнаженная. Анри Матисс
Tilda Publishing
Отношения с братом-близнецом
Каждый день я хожу на работу через кладбище (ландшафтные решения новостроек — вы прекрасны). Хожу и глаз радуется: на кладбище у всех все идеально — на фото ни у кого не потекла тушь, все при параде, веселые люди. В питере нигде не встретишь столько улыбающихся людей, как на кладбище. Но чаще всего я думаю: и что? Жили люди, знали ли они, что человек может при жизни делать все что угодно? Вот например покоритель Арктики — г-н Морозов, знал ли он, что фамилия Морозов не обязывает покорять Арктику? А Водоплавов — знал ли, что не обязательно быть капитаном корабля. Или Скрягины, Несмышленые, и пр. Выбор был не так велик у г-жи Труп. Но, в принципе, человек при жизни может делать что угодно. На его пути, если верить тому, что говорят в кабинете, лишь одно препятствие — другой человек. Практически все, кто приходят в кабинет психоаналитика именно так и говорят: мешает другой. Другой человек не мешает только аутистам — для них не существует другого человека. Не существует общества. А для остальных, ох уж этот другой, всегда что-то с ним не так.

Иногда этот другой занимает ваше место. Или наоборот, не занимает места, которое вы ему отвели. Иногда он слишком хорош, а иногда слишком худ. Иногда другой становится чем-то большим, чем просто человек, он становится: зрительным залом, чье мнение важно. Или зрительным залом, от чьего взгляда замирает дыхание. Или неким институтом, правилом, вещающим: не убий, не укради, итд. Короче говоря уже не другим, а Другим. Например, в примере ниже, к психоаналитику приходит парень с претензией к другому, к Другому. Другой украл его образ. Причем не просто другой, а его собственный брат. Случай взят из работы Гия Бриоля.


Часть 1: человек приходит в кабинет.

Итак, к пси приходит человек. Он говорит: «Моя жизнь рухнула, и только поэтому я обратился к психоанализу». Хм. Все таки пришел он к психоаналитику, а не патологоанатому, выходит, что рухнула не совсем жизнь. Что ж тогда? И точно, не жизнь (фух!), рухнули два идеала: один связанный с профессией, другой с семьей. Не то, чтобы это было здорово. Человеку тяжело! И все же, мы не на кладбище. А значит, можем выяснить, что произошло.

Оказалось его жена ушла к любовнику. А как все прекрасно складывалось: он был стажером в больнице, жена, ребенок, — жизнь била ключом и розовые пони прыгали в облаках. Возможно, не уйди от него жена, он бы так и остался работать в больнице. Там, где, как позже выяснилось, не очень то и хотел.

Пока что он просит аналитика об одном: поддержки. Другой (человек) занял его законное место. Он просит помочь ему «вернуть» то, что потеряно. Что ж, просьба понятная, но аналитик почему-то не спешит давать совет. Он не ведет его за ручку в спорт. зал, не ищет ему работу, и не звонит бывшей жене с просьбами «вернитесь, пожалста». Аналитик молчит. Чем ужасно раздражает парня, тот возмущается. Пока на одном сеансе, в пик возмущения, не произносит: « я сам это подстроил». И одна эта фраза меняет ход анализа. Ведь если ты все сделал сам, то поддержка нужна тебе также как императору Нерону команда поджигателей. После одной этой фразы запрос изменился. Теперь ему было важно понять: как вышло, что он действовал против своих собственных интересов?

Он рассказывает сон. Во сне жена говорит, что собирается оставить его и уйти с другим. Он спрашивает: почему с другим, потому что другой лучше? Она отвечает: не лучше и не хуже, просто различный. Fin. Такой вот сон. Когда он рассказывает его в кабинете, то слово «различный» наводит его на мысль: «Я хотел бы быть различным (un différent)». И тут же исправляется: «безразличным (indifférent)». На этом аналитик заканчивает сеанс. Парню достается загадка.


Часть 2: брат-близнец.

«Я такой же». С этих слов он начинает следующую сессию. Эти слова как булавка, на которой держится его жизнь, как «драма всей жизни». На том же сеансе он впервые говорит о брате-близнеце. И снова сон: во сне он сидит в саду у своих родителей, его жена приходит, чтобы принести объект, который ему не виден. Но этот объект получает не он, а его брат-близнец. Он же беспомощно наблюдает..

«Я хотел, чтобы она дала мне что-то, что придаст мне различие, но все достается моему брату близнецу. Словно я сам поручил ему получить за меня этот объект. Можно сказать, он мой представитель. Все выглядит так, будто я сам хотел, чтобы меня любили, чтобы ко мне обращались через кого-то другого. Я чувствую, что сам все это построил, что между мной и моей женой всегда должен был быть кто-то еще». Тут стоит ввернуть пару психоаналитических слов. Ведь в его словах нужно как-то ориентироваться. Для ориентации бытовой язык не всегда помогает. По сути он говорит, что его симптом, = «быть таким же», увязан с его фантазмом, = чтобы наслаждаться женщиной вместо себя он подставляет своего представителя.

Несколько слов о матери. Его мать расценивала рождение близнецов, как «катастрофу», которой предпочла бы смерть. Чего только порой не говорят матери. Или: чего только не приписывают своим матерям. Ведь в конце-концов, мы не знаем, говорила ли его мать нечто подобное или нет — да, это и не столь важно. Важно лишь то, что эта фраза существенна для пациента. Он считает, что именно из-за него, родившегося вторым, жизнь его матери стала катастрофой. Придушенный своим братом близнецом, то есть исключенный с самого начала, он убежден, что его рождение — всему виной. В словах матери он слышит ненужность одного из детей, и относит это к себе. Их родилось двое: один был желанным, а второй, по его мнению, — в довесок. Якобы для обоих детей существует только одно место, за которое нужно конкурировать. И гонку за любовь матери он начинает с того, что задыхается еще на старте. Кстати, довольно любопытно, как он обходится с этим фактом придушения. Из того, что он родился чуть чуть придушенный, он делает знак: становится тем, кто вдыхает жизнь в других, — он выбрал профессией реаниматологию.

Но в целом, все швах: что бы он ни делал, другой оказывается важнее, другой всегда на первом месте. Ему же остается никчемность, быть излишком, то есть исключенным из поля желания Другого, который дышит за него.


Часть 3: симптом.

Когда он говорит о брате, то использует очень много разных слов: зеркало, отражение, экран, негатив ... но слов всегда не хватает. «Меня тревожило, — говорит он, — что видели либо его, либо нас, но никогда не меня». Теперь небольшая интерпретация. Ведь все, что он говорит о брате — он говорит о себе самом. По сути перед нами человек, который соревнуется со своим зеркальным отражением. И пока он там со своим зеркалом соревнуется, он может легко игнорировать свою кастрацию.

В стадии зеркала Лакан отмечает один момент. Когда ребенок, считая, что распознал себя в зеркале, поворачивается к Другому (человеку), за подтверждением, — то он «поворачивает голову от образа к Другому». Но в данном случае, у нас проблема, Хьюстон. Чтобы ее описать нам понадобится напрячь извилины. Итак, представьте себе человека, который видит себя в зеркало, поворачивает голову, чтобы ему сказали: да, это ты, но вместо этого видит… свой дубликат. Все выглядит так, словно его образ — это образ не его, а брата. Ему же остается только вздыхать: «мать видела только его, я сам был украден». Все что показывает зеркало — образ его близнеца.

Так кто же его брат: двойник или конкурент? В письме к Юнгу от 13 октября 1911 Фрейд писал, что близнецов не стоит считать двойниками, а скорее «неравными братьями». Он до такой степени настаивает на этой оппозиции, что делает ее примером «отношений между человеком и его либидо». Один из близнецов должен рассматриваться как довесок, потому что он «всегда рождается вместе с ребенком у той же самой женщины».

Близнец не является двойником, даже если в отношениях с близнецом появляются телесные феномены. Что такое двойник? Unheimlich двойник — это эффект появления «объекта а в реальном мире», когда то, чего нет в реальном, внезапно в реальном появляется. Вспоминается фильм L'amant double. Там было переплетено реальное и реальность. Короче говоря двойника мы бы узнали по характерному признаку — будь его брат двойником, он бы вызывал сильную тревогу. Но здесь перед нами конкурент. Не столько реальное, сколько воображаемое. Наш герой не ужасается братом, а считает его образ более притягательным. То есть полагает, что именно его брат, а не он нравится матери больше. Изучая своего брата он пытался узнать: а что же в нем нашла их мать, в чем причина ее желания?


Часть 4: фантазм и желание.

Отвлечемся от братских разборок. В конце концов мы сказали, что симптом отражается на фантазме. На его способе наслаждаться женщиной, на том типе отношений, которые он с женщинами выстраивает. И здесь, размышляя о женщинах он приходит к удивительному выводу. К настоящему открытию: ему нужен «третий»! Сам он, конечно, жалуется на этого третьего. Ведь третий — это любовник жены. Но с другой стороны, кто призвал этого третьего, для модерации их семейных отношений? Он вспоминает слова жены: «ты сделал все, чтобы я ушла к другому мужчине». И говорит: «она права, я делаю все посредством другого, этот другой мне интересен».

Чего, собственно, хочет его жена? Чего хотят все женщины? Чего хочет его мать? Все эти вопросы можно сформулировать одним: чего хочет Другой? На этот вопрос у него нет ответа.

Как мы знаем из Семинара Лакана: желание — это желание Другого. Не удивительно, что наш пациент не знает чего хочет он сам. Все что он может сказать: его желание должно быть представлено воображаемым другим, его дублером. Вспомним второй его сон (там где жена отдает его брату некий ценный объект). Этот объект — то, что хочет он сам, причина его желания.

Лакан в семинаре «Идентификация» говорит: «Тупик для фантазма невротика состоит в том, что в своих поисках объекта а, объекта желания, невротик встречает i(a). Чем более в своем объекте желания он стремится защитить зеркальный образ, тем более он обманывается». И действительно, если понимать фразу «он не знает чего хочет» прямо в лоб, то здесь не будет проблем — у пациента всегда было нечто желаемое. Ему, например, нравилось соблазнять женщин. Но в какой-то момент он говорит, что не способен вызвать никаких чувств у других людей; несмотря на попытки кого-то соблазнить, он лишь «истощается», а тот, кого он пытается соблазнить — устает. И закрадывается ощущение, что он не туда воюет. Что он ломится не в ту дверь, то есть подменяет свое желание неким образом.

Да вся история с его братом о том же самом. Ведь если чему-то и служит его брат, так это защитным экраном. Он подставляет вместо себя брата (или «третьего») в своих отношениях с матерью, в своих отношениях с женой, с женщинами вообще. И тем самым защищается от наслаждения.

Но не одним братом близнецом единым. Есть еще жалобы, адресованные отцу. Отец его — дамский угодник, и пациенту это не нравится: мужчине стоит уделять время материальному положению, а не женщинам. Почему он так считает? Ну, так ему видится желание матери, желание Другого. Да и сам он не так уж хотел жениться. Даже не понятно, рад ли он что ушла его жена? Запереть свое желание в сеть брака, было не желанием, а «нужно», чтобы восполнить Другого. Он стремился быть симптомом нормы, сверкающим симптомом. Однажды он восклицает: «я проклинаю свои надежды». Так, не имея возможности сказать ни слова о своем желании, он дистанцируется от желания, делая его невозможным, — собственно так работает его фантазм.


Часть 5: унарная черта

«Я такой же, а хотел бы отличаться». Свое детство он сравнивает с «блужданием»: «Это было ожидание знака от моих родителей, который бы обозначил

разницу и остановил бы мои метания». Что ж, его вполне можно понять: если тебе чего-то не хватает, то обратись к другому (человеку, инстанции и пр.). Но к тому ли он обращается?

Для того, чтобы говорить о своем желании, нужна черта, которая различает от воображаемого другого. Если бы он смог найти что-то, что отличает его от брата, что позволило бы ему избавиться от брата, он смог бы пойти за своим желанием..

Читаешь иногда случаи, и кажется: все то было у него не так. И семья не та, и близнец этот, и жена та еще штучка. Но стоит ли подходить с мерками морали? Например, в данном случае перед нами прекрасная семья. С мамой, папой, двумя детьми, без насилия и прочего. Откуда же такие слова: стереть, избавиться, катастрофа? Что такого было в семье, что провоцирует все его жалобы? Вот что он вспоминает: «Семья казалась единой. Но никто не заботился обо мне. Я как-то нашпиговал яблоко иголками и положил на стол. Я думал, что кто-нибудь умрет, и мною наконец заинтересуются. Иголки и правда заметили. Но никто даже не стал выяснять чьих это рук дело. Я не был наказан. Они не поняли намерения: у меня было желание убивать». Забавно кстати, что парень жалуется на отсутствие наказания. В этом плане отсутствие наказания было для него настоящим наказанием. И да, перед нами никакой не маньяк. Его слова: желание убивать — не стоит воспринимать дословно, как проявление воли. Они словно крошки, которые Ганс и Гретель, оставляли в лесу, крошки по которым можно найти его вопрос. Что он пытался нащупать означающее, которое представляло бы его в поле Другого. В данном случае он пытался пришпилить себя в такой вот форме убийства …

Увы, все его попытки найти решение на этом уровне — тщетны. Для него, как человека, отчужденного в нарциссический образ, отличие от близнеца не может быть выражено черточкой, взятой от Другого. В этом плане семья не могла дать ему эту черту. Ни мама, ни папа, ни бабушка, ни прабабушка, ни работа, ни жена. По сути, он адресовал свой запрос не тому уровню. Одна эта ошибка показывает, что самоанализ — невозможен. Ведь перед нами довольно работоспособный парень. Очень чутко улавливающий то, чего не хватает. Но не способный обнаружить, что ищет не на том уровне. Не способный обнаружить, так как воображаемое невозможно «вскрыть» изнутри. Ту черту, которую он ищет, можно было бы найти на уровне гораздо более глубоком — на уровне унарной черты. Впрочем, именно туда, согласно психоаналитику, он и двигается: мало помалу уступает свое наслаждение, превращая наслаждение в желание знать, знать чуть больше о своем желании.